Оказалось, что после того как мама с папой выяснили отношения и последнее слово, естественно, осталось за папой, мама будто ненароком произнесла: – Кстати… Папа замер. Ох, эти мамины «кстати». Неспроста они. Так и жди подвоха. – Кстати, – проворковала мама медовым голосом, – стекло в окне до сих пор не вставлено, на дворе еще только апрель, а в доме живет немолодая женщина, пенсионерка. Папа попался в нехитрую мамину ловушку. – Вставим! Окно все‑таки, а не египетская пирамида! Мама подлила масла в огонь: – Может, лучше обратиться в бытуслуги? – Никаких услуг – сделаем все своими руками, – загорелся папа. – Пусть знают, что не перевелись на свете настоящие мужчины! Вот тогда и прозвучала эта фраза, после которой папа, точно пробка, вылетел из дома. А теперь, вдохновляемые этой фразой, мы с папой устремились к месту преступления, то есть к дому, где я разбил окно. Время от времени папа останавливался и оглашал воздух мудрыми изречениями, сыпавшимися из него, как из рога изобилия. У детской песочницы папа воскликнул: – Есть еще порох в пороховницах! Приближение гаражей папа ознаменовал новой сентенцией: – Со щитом или на щите! Когда мы огибали кустарник, встретившийся на нашем пути, папа разразился изречением: – Дорогу осилит идущий! Едва показался дом, в котором жила странная бабушка, с папиных губ слетело еще одно крылатое выражение: – Смеется тот, кто смеется последним! Я подумал, что последнее изречение несколько не к месту, но ввязываться в дискуссию мне не хотелось, так как мы прибыли на место преступления. Разбитое окно уже не зияло дырой. Желтая картонка плотно закрывала левый верхний угол. – Девятка! – папа восхищенно зацокал языком. – И откуда ты бил? Я показал на кустики, отгораживающие детскую площадку от спортивной. – Метров тридцать будет! Отличный удар! – похвалил папа. – Но я целился совсем в другую сторону, – во мне заговорило чувство правды, унаследованное от мамы. – Это детали, – махнул рукой папа. Мы вошли в подъезд и позвонили в первую квартиру. Глафира Алексеевна обрадовалась, увидев меня. Но папа был настроен скорее печально. Он попросил у Глафиры Алексеевны прощения за поступок своего отпрыска (ну и умеет папа изящно выражаться!), который (наверное, отпрыск?) ложится пятном и на него, отца (значит, не отпрыск, а поступок!). Но папа готов загладить вину своего сына и, не откладывая дела в долгий ящик, сейчас же, немедля вставить новое стекло, а потому просит у любезной хозяйки разрешения измерить окно. – Я вашей жене говорила – не надо беспокоиться, – Глафира Алексеевна искренне огорчилась, что из‑за разбитого окна разгорелся такой сыр‑бор. – Я вызвала мастера из бытуслуг, обещали, что завтра поставят новое стекло, а пока я залатала картонкой. Не дует, жить можно. – Верьте вы их обещаниям, – снисходительно, как малому ребенку, сказал папа бабушке. – Мы измерим, и через час у вас будет сверкать новое стекло. Тем временем мы уже просочились в кухню, где и было разбитое окно. Удивительное дело, но пострадала лишь внешняя рама, а внутренняя уцелела. – Прекрасный удар! – папа вновь не удержался, чтобы не отдать должное сыну. – Великолепный! – с жаром воскликнула Глафира Алексеевна. – Обратите внимание, мяч засел между рамами – и ни туды и ни сюды. Как в биллиардную лузу попал! Папа похлопал себя по карманам и слегка приуныл. Когда папа покидал наш дом, в спешке он забыл рулетку. Глафира Алексеевна принесла свою и еще раз сказала, что не стоит беспокоиться. Но папа проявил характер и измерил окно вдоль и поперек. Мы сели в трамвай и поехали на рынок. Там, по воспоминаниям папы, был магазинчик, где продавали стекло. В тот день нам необычайно везло. И магазинчик оказался на месте, и народу в нем было немного, и уже через полчаса мы возвращались с покупкой. Папа бережно держал стекло за талию и сиял, как именинник. Лишь на мгновение его чело омрачилось, и он спросил: – Ты когда в последний раз держал молоток? – Вчера, – ответил я. – А что было вчера? – Урок труда. Папа тут же успокоился и вновь засиял. А я, наоборот, заволновался. Я вспомнил, что папа бросил курить в девятом классе и с той поры не держал во рту сигарет. Может, с того времени он и молотка в руках не держал? Впрочем, подумал я, любишь кататься – люби и саночки возить, то есть сам разбил вдребезги стекло, сам и вставь новое. Глафира Алексеевна ждала нас с нетерпением. Она накрыла стол и принесла самовар. – Я очень рада, что у меня такие дорогие гости. Папа приосанился. Все ясно – Глафира Алексеевна тоже без ума от папиных передач. – Вам не мешает восстановить силы после долгой дороги, – сказала Глафира Алексеевна. Мы с папой решили не огорчать гостеприимную хозяйку и сели за стол. Бабушка налила нам чай. – Ты знаешь, Кир, – воскликнула Глафира Алексеевна, – я даже рада, что ты разбил мне окно. Я теперь со всеми вами познакомилась. И словоохотливая бабушка поведала нам историю своей жизни. Оказалось, что она много лет проработала в учреждении с длинным и незапоминающимся названием. А сейчас вышла на пенсию. Живет Глафира Алексеевна одна. – Одна как перст, – подчеркнула бабушка. Папа слушал и уплетал за обе щеки печенье. – Признаться, я никогда не ел такого вкусного печенья, – похвалил папа бабушку. Глафира Алексеевна зарделась: – Ну что вы, это так, проба пера. – Вы не могли бы мне дать рецепт? – попросил папа. Пока папа и Глафира Алексеевна вели кулинарные разговоры, я разглядывал комнату бабушки. Мне она очень понравилась. Потому что всюду были книги и журналы. Они стояли на полках, лежали на подоконниках, на столе, на диване. Я потянулся уже за пухлой книжкой, как папа решительно поднялся из‑за стола: – Делу время, а потехе час! У Глафиры Алексеевны нашлись и молоток и гвозди. Мы вынули остатки стекла, сняли картонку. Бабушка выбросила осколки в ведро, а картонку положила на стол – в хозяйстве пригодится. Папа приставил стекло к раме – оно подошло тютелька в тютельку. Папа засиял еще пуще и кивнул мне, мол, начинай. Я припомнил, как нас учили забивать гвозди на уроках труда, и осторожно ударил молотком, потом второй раз, третий. Вскоре я осмелел и ловко загонял гвозди в раму, но не до конца, а так, чтобы шляпка прижимала стекло. Папа придерживал стекло и хитрым способом вдохновлял меня. Он говорил, обращаясь к бабушке, но все его слова были про меня: – Вот мы жалуемся на нашу молодежь, ругаем ее, мол, и старших не уважает, и работать не любит. Все дело в воспитании. Вот полюбуйтесь, пожалуйста. В семье, где труд в почете, дети не вырастают белоручками. Глафира Алексеевна согласно кивала и все порывалась вставить словечко, да где там – папу невозможно было остановить. Вдохновленный родительскими речами, я быстро справился с работой и собирался уже забить последний гвоздь как раз в том месте, куда я угодил мячом – в левом верхнем углу окна. Но папа забрал у меня молоток. – Всю работу делает подмастерье, – торжественно произнес папа, – а точку ставит мастер. Не знаю, что толкнуло папу взять в руки молоток. Может, его ввела в заблуждение та обманчивая легкость, с какой я управлялся с этим нехитрым орудием труда. А может, ему захотелось покрасоваться перед Глафирой Алексеевной в новой роли? МНе трудно судить, что вдохновило папу на подвиг. Как бы там ни было, папа взял в руки молоток, приладил гвоздь и ударил. Я зажмурился. Раздался грохот. Когда я открыл глаза, то не поверил им. Хотя все законы физики против, но я увидел, что время покатилось вспять. Словно не было долгой поездки на рынок и обратного путешествия в трамвае, когда папа сиял, как именинник. Словно не обивал я усердно и осторожно гвоздями стекло. Словно ничего этого не было, и папиной точки тоже не было. Буквально в том же месте, где днем я нанес свой великолепный удар, зияла точно такая же дыра. Ну что ж, теперь я твердо знаю, что своим футбольным талантом обязан папе. Повернувшись к нам спиной, бабушка беззвучно хохотала. Папа, однако, не терял присутствия духа. – Сегодня на рынок мы уже не успеем, но завтра, в крайнем случае, послезавтра… – Да вы не хлопочите, – утешала нас бабушка. – Завтра обещали из бытуслуг прийти. Папа лишь махнул рукой, мол, нашли кому верить. Глафира Алексеевна как в воду глядела – припрятала на всякий случай картонку. Бабушка ловко приколотила ее на прежнее место. Мы с папой переглянулись – ну и бабуся! – Кирилл, – попросила бабушка, – приходи сам на тренировку и Саню приводи. Наташа тоже будет. – Хорошо, – сказал я. Мы с папой отправились домой, на прощанье пообещав бабушке, что завтра, в крайнем случае, послезавтра… У нашего подъезда папа смущенно почесал подбородок. – Кир, я всю жизнь учил тебя говорить правду… – Папа, – нашел я выход, – мы скажем маме, что окно заделали и бабушке тепло, хорошо, не дует. – Ну и отлично, а мы завтра, в крайнем случае, послезавтра… Помахав мне рукой, папа помчался на улицу. Наше долгое отсутствие лучше всяких слов убедило маму, и ей хватило моего короткого объяснения. Уже засыпая, я вспомнил о Наташе. Вечером мне не удалось с ней повидаться. Но ничего – завтра встретимся, лишь бы у нее все было хорошо. Я заснул, и мне даже в голову не пришло, что Наташу я увижу совсем не скоро.