Как‑то раз пришли мы с Андреем к вокзалу. Дернули дверь за медную ручку – не открывается. Андрей надавил плечом – не поддается. – Черт с ним, через забор перелезем, – сердито ска­зал Андрей и ухватился правой рукой за высокие зубчатые доски. – Подсаживай, чего смотришь! – крикнул он мне, под­тягиваясь на руках. Я подставил Андрею левое плечо. Он уперся в него рваным сапогом и быстро‑быстро вска­рабкался на зубчатую верхушку станционного забора. – Давай руку, – сказал он мне. Я подал ему руку, и он легко подтянул меня кверху. – Закрылись! Думали, мы другой дороги не найдем, – буркнул Андрей и спрыгнул с забора. Я сполз по доскам за ним. Впереди – грязное вокзальное здание с широкими по­трескавшимися стеклами. Слева, за железнодорожными пу­тями, на которых нет ни одного вагона, – заброшенный де­ревянный пакгауз. Справа – дежурка поездных смазчиков и закопченная кипятилка. Мы подошли к дежурке. Андрей осторожно толкнул дверь. На столе, на полу, на окнах крохотной конторки валя­лись груды бумаг, железнодорожные ведомости на мазут, на паклю, на инструменты. – Никто на работу не идет, – сказал Андрей. – А ты пошел бы? – спросил я. – Держи карман шире. В это время из‑под навеса станции, обнявшись, вылезли два казака в папахах. Оба были пьяные. Один, здоровен­ный и толстый, прижимая локтем свою винтовку, болтав­шуюся на ремне, что‑то бормотал отвислыми губами. Дру­гой, приземистый, с желтыми погонами, волочил за собой по земле казачью шашку и тонко тянул: Ехали казаки со службы домой… Мы спрятались за кипятилкой. Приземистый казак несколько раз начинал все ту же песню: «Ехали казаки со службы домой», «Ехали казаки со службы домой», но дальше у него ничего не выходило. Наконец он махнул рукой и пискляво сказал: – А ну ее, давай затянем другую. Но толстый его не слушал. Толстый совсем осоловел. Заломив папаху на затылок, он остановился и стал задум­чиво и сосредоточенно плевать в одно место. Маленький тоже стоял не двигаясь и смотрел в то место, куда плевал толстый. – Песня – она как‑то душу нашему брату потешает, – наконец выговорил маленький. – Песня – она и есть песня, – согласился толстый. Тут из‑за угла высунулась лохматая мальчишеская го­лова и опять скрылась. – Гришка, – сказал мне Андрей, – смотри, кажись это Сенька там возле телеграфа? – Ну да, Сенька! Сенька выскочил из‑за угла и что было силы побежал к нам. – Стой! – гаркнул толстый казак, снимая с плеч вин­товку. Маленький выхватил из ножен шашку и бросился на­встречу Сеньке. – Стой! – крикнул еще раз толстый и щелкнул за­твором. Сенька остановился. – Куда бежал? – взвизгнул маленький, хватая Сеньку за ворот тужурки. – Домой. – Откуда? – Со станицы. – А что ты там, в станице, делал? – К знакомому ходил, казаку… я… – Врешь! Зачем ходил? Говори, да не плутуй! – К станичнику ходил, он у атамана Шкуры служит. Родственник наш, – говорил Сенька, моргая глазами. – А почему же ты идешь с энтой стороны? Станица в энтой стороне, а ты идешь с энтой. Зачем брешешь? – Ка­зак вытащил из‑за голенища плетку. – Видал? – Дядь, не бей! Ей‑право, в станице был! Ей‑право… – Врешь, не был ты в станице. Где проживаешь? – В поселке, – робко ответил Сенька, переступая с но­ги на ногу и тоскливо осматриваясь по сторонам. В это время Андрей махнул ему из‑за угла рукой. Сенька рванулся было бежать, но казак крепко вцепился в ворот его рубахи. Сенька стоял перед ним, не решаясь взглянуть в нашу сторону. – Веди к себе, кутенок чертов! Там мы расследуем, какие твои родственники у Шкуры служат. Казаки дали Сеньке пинка и погнали его к поселку. – Вот гады! Куда они его повели? – сказал Андрей и рванул меня за руку. – Бежим следом! На Железнодорожной улице мы догнали казаков и Сеньку. Маленький казак все еще не выпускал из рук Сенькиного ворота. Сенька, низко нагнув голову, медленно пе­редвигал ноги. – Что они с ним сделают? – шепотом спросил Андрей. – Не знаю, Андрюша. А только я бы на его месте шмыгнул куда‑нибудь в переулок. – Да, шмыгнешь! – сказал Андрей. – Они тебя сразу пристрелят. Сенька вел казаков в поселок. Они прошли мимо Кон­дратьевских номеров, через базарную площадь, по Бассейной улице, завернули в Грязный переулок и опять вышли к Кондратьевским номерам. Тут только казаки сообразили, что Сенька петляет. – Ты что ж крутишь, чертова голова? Куда завел? – заорал толстый казак и топнул ногой. – Ты, хлопче, не виляй, а веди правильно, – пропищал маленький. – Я не виляю! – крикнул Сенька. И вдруг он крутнулся и мигом перескочил через низень­кий забор. Спотыкаясь, казаки бросились в разные стороны. Раз­дался выстрел. Потом второй, третий, четвертый. Со всех концов на выстрелы сбегались казаки, на бегу заряжая винтовки. Мы с Андрейкой свернули в переулок и спрятались в чужом сарае. Когда мы опять выглянули на улицу, кругом было тихо. Ни казаков, ни Сеньки. На другой день рано утром к нам во двор прибежал Андрей и вызвал меня из погреба. – К Семену пойдем, – сказал он. – Надо узнать, жив ли. Мы побежали к баракам, в которых жили станционные рабочие, и тихо постучали в одну из дверей, обитую войло­ком. Никто не отозвался. Я заглянул в замочную скважи­ну, но ничего нельзя было разобрать. Мы долго прислуши­вались и заглядывали в крошечное окошко рядом с дверью, занавешенное черным платком. Нам не верилось, что в квартире никого нет. Должно быть, боятся, прячутся. Мы постучали снова. Наконец ото­звался робкий женский голос: – Кто там? – Да это мы… свои – Гришка, Андрейка. – А что вам? – По делу, – сказал Андрей. Звякнул ключ, дверь открылась. Мы вошли в малень­кую комнатку, похожую на собачий ящик. Нас встретила женщина с заплаканным лицом. В углу на сундуке под старым лоскутным одеялом спали две маленькие девочки. – Андрюшенька, – сказала женщина шепотом, – а ведь Семен‑то мой… – Губы ее тряслись. – Семен‑то мой… про­пал. – Как пропал? – чуть не крикнул Андрей и глянул на меня. Сенькина мать ничего не ответила. Она тяжело опусти­лась на край сундука, обхватила голову руками и за­плакала. – Вот и осталась одна. И отец неизвестно где, и Сень­ка пропал… – Не плачь, – сказал Андрей, – говори, чего случилось? Сенькина мать вытерла рукавом слезы и стала расска­зывать: – Не послушал он меня давеча, пошел болтаться. «Я, – говорит, – отца иду искать». Целый день я его про­ждала, а к вечеру – слышу, кто‑то тарахтит в дверь. От­крываю, смотрю – казаки, а с ними Сенька, избитый весь, ободранный, шапка в грязи… – Что же – они его с собой взяли? – спросил Андрей. – Нет, не взяли. Стали допрашивать. Они его и плет­ками хлестали, и сапогами по ребрам били. Ну, и мне, конечно, заодно досталось. И не помню, как они ушли. Всю ночь потом Семен вот на этом сундуке просидел. Я ему говорю: «Ложись, Сеня». А он молчит. Под утро вышел куда‑то. Я думала, за водой во двор пошел. А он так и не вернулся. Сенькина мать опять заплакала. – Он еще придет… – сказал Андрей. – Да, придет! Может, его и в живых уже нет…