Ох и денёк же выдался, ох и денёк!Небо было ярко-синее, будто только что умытое, солнце светило вовсю, и хоть морозец стоял градусов шесть, с крыш капала талая вода и с карнизов домов свисала бахрома длиннющих сосулек. 

Ясно было, что снег и сосульки доживают свои последние деньки — вот-вот нагрянет запоздавшая весна и превратит остатки зимы в ручьи, ручейки, ручеёчки и просто в капель.Был выходной день, народ вывалил на улицы погреться на долгожданном солнышке, и чем ближе подходили наши друзья к Финляндскому вокзалу, тем больше встречалось им людей с лыжами на плечах.

Вторая звёздочка плюс Колька, плюс Викин и Митькин папы дружно шагали через Литейный мост.Настроение у всех было отменное. 

Солнышко припекало сквозь куртки, лыжи приятно давили на плечи, тяжёлые башмаки топали уверенно и бодро. Счастливый Колька со своей драгоценной боевой царапиной на носу даже пританцовывал от радости.Мама ни за что не хотела отпускать его за город.Викиному папе она не могла доверить своего единственного и обожаемого ребёнка.

 Это она сказала, когда Викин папа пошёл просить за Кольку.— Я уже однажды доверила вам своего единственного ребёнка, — ехидно говорит Колькина мать, — и что из этого вышло? Вы чуть не сварили его живьём в кипятке! 

Он был мокрый с головы до ног и на следующий день чихнул три раза подряд! А теперь вы хотите заморозить его на этих лыжах до смерти. Нет, нет и нет! И ещё раз нет!— Как знаете, — говорит сердито Викин папа, — только мне Кольку жаль.

 Он нормальный парень, а вы из него хлюпика делаете.Викин папа разозлился.— Всё, — говорит, — и не просите! Я больше с ней разговаривать не стану.— А как же Колька? — спрашивает Вика.— Он уже всё приготовил. И лыжи, и ботинки. Как же теперь? Ему же очень худо будет. Мы уйдём, а он останется, — это Мишка говорит.В общем, все навалились на Митькиного папу, и он пошёл выручать Кольку.Неизвестно уж, что он такое говорил, но через пятнадцать минут дверь Колькиной квартиры отворилась, вышел Митькин папа, а за ним Колькина мама — вся в улыбке и любимом атласном халате.— Я читала ваши статьи, — говорит, — и вам я доверяю своего Николеньку. Вы человек серьёзный.Митька не удержался и прыснул в кулак.— Во даёт! — шепчет. — Серьёзный! Мама говорит, что он самый легкомысленный человек на свете.— Это, значит, у твоего папы очень лёгкие мысли? — тоже шёпотом спрашивает Мишка.— Да нет. 

Вроде бы мысли у него нормального веса. Легкомысленный — это в смысле беспечный и весёлый человек.— А! — говорит Мишка.— Ворона-кума! — говорит Митька.Так при помощи авторитета Митькиного папы Кольку отпустили за город.Когда вошли в широкие двери вокзала, все немножко оторопели, растерялись. 

Огромный зал был набит битком, а лыжи торчали густо, как лес.Гомон стоял, смех, крики.Было похоже, будто самые весёлые люди со всего Ленинграда собрались в этом зале и сейчас начнётся замечательный праздник.

А со всех сторон разноцветными потоками всё прибывали и прибывали к вокзалу лыжники.— В воскресные дни, — говорит Митькин папа, — вокзал напоминает мне громадный насос. Он непрерывно высасывает людей из города и перебрасывает туда, где солнце, снег. Где деревья и пахнет хвоей. Здорово!— Ага! — говорит Митька. — Он качает, качает, и скоро улицы обмелеют и никого не останется. Только пустые трамваи, автобусы и троллейбусы.— Ладно, фантазёры, — говорит Викин папа, — вы тут стойте, держась за руки, и не потеряйтесь, а я возьму билеты.

С электричкой здорово повезло — с бою захватили целых две скамейки.А вокруг стояли в проходах, сидели на рюкзаках, бренчали на гитарах, горланили всякие самодельные песенки, разговаривали, хохотали самые весёлые люди Ленинграда.— А что, — говорит Лёшка, — хорошо бы нам тоже придумать свою самодельную песенку.

 Нашу, второй звёздочки!— Не слабо придумано, — говорит Викин папа.— Тем более у вас есть собственный, почти что взаправдашний поэт, — отвечает Митькин папа и подмигивает Митьке.Митька покраснел и погрозил папе кулаком.— Нечего, нечего увиливать, — говорит Вика, — надо выполнять общественные поручения.