Ребята как раз играли в шашки в кают-компании, когда туда вбежал, придерживая правой рукой свою неизменную соломенную шляпу, взбудораженный старик Хоттабыч.
– Друзья мои, – сказал он, широко улыбаясь, – вы можете мне не поверить, и я нисколько не обижусь. Я бы сам не поверил, если бы не увидел это собственными глазами. 

Удостоверьтесь, прошу вас: все море, насколько можно охватить его взором, покрыто сахаром и алмазами.
Все находившиеся в кают-компании бросились на палубу и увидели, как навстречу «Ладоге» бесшумно приближались мириады белоснежных льдин, ослепительно блестевших под яркими лучами полуночного солнца.

 Вскоре под закругленным стальным форштевнем парохода заскрежетали и загремели первые льдины.
Поздно ночью экскурсанты заметили в отдалении группу островов. В первый раз они увидели величественную и угрюмую панораму архипелага Земли Франца-Иосифа. Впервые они увидели голые, мрачные скалы и горы, покрытые крупными сверкающими ледниками. Ледники были похожи на светлые острогрудые облака, крепко прижатые к суровой земле.
– Пора на боковую, – сказал Волька, когда все уже вдоволь насладились необычайными видами далеких островов.

 – И делать, собственно говоря, нечего, а спать никак не хочется. Вот что значит не привыкли спать при солнечном свете.
– А мне, о благословеннейший, представляется, что спать мешает не солнце, а совсем другое, – смиренно высказал свое мнение Хоттабыч, но никто, к сожалению, не обратил на его слова никакого внимания. 

Некоторое время после этого разговора ребята еще бесцельно слонялись по пароходу. На палубах становилось все меньше и меньше народу. 

Наконец отправились в свои каюты и наши друзья. Вскоре на всей «Ладоге» остались бодрствовать только те, кто был занят на вахте. Но и они то и дело ловили себя на том, что их убаюкивает шум машин, плеск волн, шлепавшихся о борта судна, беспокойное шипенье воды за кормой и монотонный грохот льдин, попадавших под форштевень. 

Тишина и покой воцарились на «Ладоге». Из всех кают доносился мирный храп и сонное посапывание, как будто дело происходило не на большом пароходе, затерявшемся в двух с половиной тысячах километров от Большой земли, в суровом и коварном Баренцевом море, а где-нибудь под Москвой, в тихом и уютном доме отдыха, во время мертвого часа.

 Здесь даже были, так же как и в палатах домов отдыха, задернуты шторы на иллюминаторах, чтобы не мешал уснуть яркий солнечный свет.