| Последнее время меня не оторвать от зеркала. Верчусь возле него, как девчонка. Могу часами глядеться в зеркало, правда, если никого нет дома. Раньше, чем больше я гляделся в зеркало, тем больше сам себе нравился. Строительство любого объекта – не проблема для ООО «СК Монолит». Мы работаем на строительном рынке давно и завоевали авторитет.Я строил перед зеркалом рожи и воображал себя то знаменитым певцом, то популярным футболистом. Сегодня я посмотрел на себя всего лишь минуту и тут же отвернулся. До чего малосимпатичная упитанная физиономия, а еще очки, а еще длинные, вьющиеся, как у девчонки, волосы. Просто удивительно, как я мог совсем недавно сам себе нравиться. Другие мальчишки, и особенно девчонки, под благодатным дождем акселерации растут не по дням, а по часам, стремительно тянутся вверх, перегоняя телеграфные столбы и пожарные каланчи. На меня акселерация действовала странным образом – я рос в ширину. Как говорят, с такой внешностью было весьма опрометчиво рассчитывать, что Наташа обратит на меня внимание. Девчонкам нравятся высокие и стройные мальчишки. Я вспомнил, как дважды бросался очертя голову на помощь Наташе, и поразился – неужели это я? Я сам себя не узнавал. Я тихий, послушный, учусь на одни пятерки. Мама и папа не нарадуются на меня, потому что я приношу им одни радости и ни одного огорчения. Я не гоняю допоздна невесть где на улице, а смирно сижу в кресле и читаю книгу. Таких, как я, обычно называют маменькими сыночками. Но это неправда, я – папенькин сыночек. Не подумайте, пожалуйста, что у меня нет мамы. Ничего подобного – у меня самая умная, самая красивая, самая лучшая в мире мама. Вот только я редко ее вижу. Потому что моя мама чрезвычайно занятой человек. Она – ученый, биолог, и пропадает в своей лаборатории допоздна. Поэтому моим воспитанием занялся папа. Мой папа – театральный критик. Он работает по вечерам – смотрит спектакли в театрах. А по утрам он стучит на машинке рецензии на эти самые спектакли. А еще папа выступает по телевизору и тоже рассказывает о театре. Последнее время его физиономия все чаще появляется на голубом экране. Мой папа в одно мгновение стал чрезвычайно популярным. Его узнавали на улицах, в магазинах, оборачивались в его сторону, шептались, показывали на папу пальцем. Папе льстило, что он стал знаменитым человеком. В молодости папа был актером, сыграл Ромео, мечтал об успехе, о славе. Успех был, но в единственном числе. На одном спектакле папу увидела мама. И мама полюбила папу, а папа полюбил маму. Это, конечно, было до моего рождения. Короче говоря, днем папа обычно обитал дома. И волей‑неволей он вынужден был готовить обеды. Ведь мама возвращалась домой поздно и без задних ног, то есть совершенно усталая, да еще в выходные умудрялась ставить опыты. А поскольку папа ничего не делал наполовину, он проштудировал десятки книг о вкусной и здоровой пище и вскоре стал искусным кулинаром. И такие обеды готовил, что пальчики оближешь. Вот и сегодня папа встретил меня в мамином переднике – голубые цветочки по желтому полю. – Все, разговоры потом, – предостерегающе поднял руку папа, хотя я и рта не раскрывал, – сперва – трапеза. Я помыл руки и сел за стол. Папа не любил, когда прием пищи назывался слишком просто – поесть, пообедать, перекусить, или, хуже того, – перехватить, заморить червячка. Для папы каждый обед был священнодействием. Все разговоры за столом были категорически запрещены, и потому обед обыкновенно проходил в молчании. Разрешалось, правда, восторгаться папиными блюдами, но и тут были дозволены лишь междометия и восклицания. Сам папа не обедал, а только пил кофе. – Папа, сегодня ты превзошел себя, – похвалил я папу, когда обед кончился. Как истинный талант, папа был скромен. Он застенчиво потупил глаза. – А теперь можно поговорить, – оживился папа. – О чем ты хотел меня спросить? И я рассказал папе о сне, который не дает мне покоя целых семь дней. Папа страшно обрадовался, услышав мою исповедь, и заговорил стихами: – Пора пришла, она влюбилась. А потом добавил уже прозой: – Это прекрасно, сын мой! Мой папа был весь напичкан цитатами. На всякий случай жизни у него было наготове мудрое изречение, стих или сентенция. Сейчас ему, наверное, просто не подвернулась подходящая цитата. Вот почему в стихах было слово «она», хотя речь шла обо мне. – А почему почва уходит у меня из‑под ног? – спросил я, неудовлетворенный папиным толкованием моего сна. – А ты считал, что путь к счастью усыпан розами? – воскликнул папа. – Нет, за любовь надо сражаться. Папа, как всегда, был прав. Но чего‑то в его словах мне не хватало. Я решил – поговорю с мамой. Мне повезло – мама пришла сегодня раньше обычного. – Кир, пора обедать! – позвал меня папа. Какой кошмар – снова обедать. Папа и так меня раскормил. Но нельзя маму огорчать. В прихожей папа снимал у мамы пальто и при этом исполнял некий ритуальный танец. Так, должно быть, отплясывают индейцы Огненной Земли, радуясь, что после долгой разлуки вновь увидели лица своих родных. Но папа не только танцевал вокруг мамы – под слышимую одному ему музыку приговаривал речитативом: – Устала, мамуся? Не говори ни слова! Я все вижу, устала дьявольски! Сейчас я тебя покормлю, а потом отдохнешь, и все будет отлично… Я подхожу к маме поздороваться. Мама запечатлевает на моем челе поцелуй и виновато улыбается, словно просит прощения, что у нее нет сил вымолвить хоть слово – так она, бедная, устала. Папа расставил тарелки, нарезал хлеб. Мама села за стол, помешала ложкой суп и, наконец, произнесла первые за сегодняшний вечер слова: – Газеты есть? – Одну минуточку, – папа сорвался с места, метнулся в комнату и вернулся с кипой свежих газет и журналов. Наша семья выписывала их целую уйму. Между прочим, мама была единственным человеком в нашем доме, кому разрешалось за обедом разговаривать. Вернее, мама просто не знала, что во время трапезы должна царить тишина. Мама развернула газету, которая лежала сверху, и, глядя в нее, медленно понесла ложку ко рту. Затаив дыхание, мы с папой следили за необыкновенным полетом ложки. Вот ложка благополучно прибыла к месту назначения, не пролив по пути ни капли драгоценной влаги. Мы с папой облегченно вздохнули и усиленно заработали ложками. Мама вновь зачерпнула ложку, и мы с папой замерли. И на этот раз все обошлось, и третий раз, и четвертый… Что ни говори, а у мамы был большой опыт. Без газет мама никогда не обедала. На их чтение у мамы просто не было иного времени. Наконец мама расправилась с супом и принялась за второе. Одновременно мама дочитала одну газету и взялась за другую. На мгновение мама оторвалась от газетной страницы и спросила у папы: – Как дела дома? – Отлично, – бодро ответил папа. Четкий и быстрый ответ подействовал на маму успокаивающе. Она снова уткнулась в газету. Мы с папой переглянулись. Папа состроил потешную рожицу. Кажется, пронесло. Мама быстро прочитала газету и обратила на меня внимание: – Как дела в школе? – Нормально, – не задумываясь, ответил я. Вместо того чтобы снова уткнуться в газету, мама сосредоточенно глядела на меня, точно впервые видела. – Что‑то сегодня ты плохо выглядишь, бледный, похудел, – мама повернулась к папе за разъяснениями. – Как ребенок питается? Папа беспокойно заерзал на стуле. Когда мама задавала ему подобный вопрос, папа чувствовал себя школьником, которому приходится отвечать за то, что натворил не он сам, а другой. Папа бросал на меня умоляющие взгляды о помощи. И я кинул ему спасательный круг. – Я хорошо ем, – ответил я с полным ртом. Ну, действительно, куда лучше – два обеда за день! – Ребенок получает полноценное питание, – папа вновь обрел потерянный было дар речи. Теперь мама услышала то, что хотела, но сомнения не оставляют ее. – Но он все‑таки бледноват… – Весна, – легкомысленно ответил папа. Мы пообедали и перешли в большую комнату. Мама вновь принялась за чтение газет и журналов, а мы с папой последовали ее примеру – взяли в руки книги. Я сегодня был сам не свой, и мне совершенно не читалось, а поэтому я поглядывал на родителей. Мама просматривала одну газету за другой, но по лицу ее нельзя было догадаться, нраится ей то, что написано, или нет. Я не знал, какую книгу читал папа, но лицо его, словно голубой экран, рассказывало обо всем. Вот папа опечалился – наверное, герой попал в переделку. А вот папа просиял – значит, герой выпутался из чертовски затруднительного положения. А вот папа беззвучно захохотал, слезы потекли из его глаз – судя по всему, герой отмочил ужасно смешную шутку. Сомнений быть не может, папа читает «Трех мушкетеров». Но когда папа поднял книгу повыше, я, наконец, узрел, что его так веселит и печалит – это была «Книга о вкусной и здоровой пище». Мама отложила в сторону последнюю газету и спросила у папы: А что, спектакль и вправду так плох, как ты о нем пишешь? Папа радостно пунсовеет – мама заметила в ворохе газет его рецензию и даже прочла ее. – В одном акте пересолили, в другом недосолили, а всему спектаклю не хватает остроты, перца, – объяснил папа, а я совершенно не мог понять, о чем он говорил – то ли про обед, который нам приготовил, то ли про спектакль, на который он написал рецензию. – В общем, – заключил папа, – испортили хорошие продукты, то есть хорошую пьесу. – Все это очень интересно, – согласилась мама, – но, по‑моему, ты не рационально используешь свои способности. Папа виновато улыбнулся. – Вместо того, чтобы писать свои… Мама сделала паузу. Папа не сводил глаз с мамы – как она обзовет его творения? – …статейки, – мама наконец нашла обидное слово, и папа застонал, как от зубной боли. – Если бы ты бросил писать свои рецензии, – на ходу исправилась мама, – а также прекратил легкомысленные выступления по телевидению, ты бы давно мог сделать диссертацию. Была бы польза и людям и тебе. – Ма‑а‑мо‑о‑чка! – капризно надув губы, протянул папа. – Ты делаешь уже вторую диссертацию. Неужели не хватит двух диссертаций на одну семью? Моя мама очень хочет, чтобы мой папа занялся серьезным делом. Хотя бы таким, каким занимается она. – Ну хорошо, не хочешь диссертацию, напиши книгу. Книга – это солидно, – не отставала мама. Папа съежился в кресле, он хотел, чтобы его вовсе не было видно. Моя мама очень любит папу, но так глубоко прячет свои чувства, что папа, наверное, о них и не догадывается. – Мама, – прервал я проходящую в дружеской обстановке беседу родителей, – можно я попечатаю на твоей машинке? – Нельзя, – покачала головой мама, – я еще немного отдохну и сама сяду за машинку. – Бери мою, – охотно предложил папа, благодарный, что я вовремя пришел к нему на выручку. – А что ты собираешься печатать? – спросила мама. – Сочинение, – неопределенно ответил я. – По‑моему, сочинение пишут ручкой, – высказала сомнение мама. – Когда это было? При царе Горохе! – папа встал за меня горой. – Сейчас домашние сочинения печатают только на машинке. Мама пожала плечами, но спорить больше не стала, а раскрыла журнал. В нашем доме было две машинки – папина и мамина, и каждая имела свой характер. Мамина машинка стучала ровно, без пауз, делая остановки лишь для того, чтобы мама могла поменять лист бумаги. Папина машинка начинала робко, неуверенно, а потом замолкала, и я знал, что папа или меряет шагами комнату, или лежит на тахте, глядя в потолок. И вдруг машинка оживала, начинала лихорадочно, взахлеб стучать. Значит, папу посетило вдохновение. В такие минуты к нему не рекомендовалось совать нос, а то папа мог бы его откусить. А потом у папиной машинки пропадал голос, и она замолкала на день, два, а то и больше. Вероятно, вдохновение перепутало адрес и не могло найти папу. Но это длилось недолго. Вдохновение вновь посещало папу, и тогда машинка стучала азартно и весело. Я пошел в папин кабинет и сел за машинку. Конечно, я и не думал печатать сочинение. Я хотел напечатать письмо Наташе. Мне почему‑то казалось, если я напишу ей от руки, она меня тут же разгадает. Хотя Наташа совершенно не знала моего почерка. Она и меня, если говорить откровенно, не замечала. Характер папиной машинки передался и мне. Я стал колебаться. Вообще, со мной сегодня творилось что‑то неладное. Да разве только сегодня? Все семь дней, как в нашем доме появилась Наташа. Я говорил одно, а делал другое. Еще минуту назад я не собирался печатать Наташе письмо. С какой некстати? Она на меня ноль внимания, а я ей письмо. Но внутренний голос твердил мне: «Напиши ей, вспомни, как тяжело ей было сегодня». И я, повинуясь своему внутреннему голосу, застучал на машинке. И вот что у меня вышло. «Ты мне понравилась в ту же минуту, как я тебя увидел. И с тех пор (уже целых семь дней!) я только о тебе и думаю. Ты ко мне являешься даже во сне. Значит, я вижу тебя и днем и ночью. Поэтому я самый счастливый человек. Тебе было сегодня нелегко. Но ты держалась мужественно. Я восхищался тобой. Знай, у тебя есть верный друг. В трудную минуту ты можешь на него, то есть на меня, опереться». Я перечитал свое послание, исправил ошибки и запечатал конверт. Потом спустился вниз и бросил письмо в Наташин почтовый ящик. А вскоре разразилась гроза – пришел Наташин отец.
|
