В последнее время с боцманом Буруном случилась удивительная перемена. При встречах с Перчиковым он улыбался, вежливо пожимал ему руку, будто сто лет не виделся, и радист был доволен: наконец наступил мир. 

Но он не замечал, как ухмыляется чему-то боцман з а его спиной. Как-то вечером Перчиков вышел понаблюдать за звёздами и помечтать о межпланетном путешествии. Он уселся на шлюпку и стал смотреть в тёмную высоту. Одни звёзды сверкали так близко, что их хотелось положить на ладонь, как снежок; другие мерцали так далеко, что при взгляде на них начинало тоскливо ныть сердце. Звёзд было множество. Они горели над трубой, мачтами… И вдруг Перчиков увидел, что несколько звёзд пропали. Он вскочил. Звёзды появились опять. 

Он хотел было сесть, но звёзды снова пропали. «Что за чушь? — подумал Перчиков. — Видимо, их заслоняет какой-то предмет». И тут он вспомнил, что как раз в этом направлении находится его антенна. Перчиков вспомнил угрозы боцмана, его улыбку и в волнении бросился по трапу наверх. На его любимой антенне висели боцманские тряпки и развевалась штанина от федькинских брюк! Такого подвоха, такой подлой насмешки Перчиков не ожидал. 

От ярости кончик носа у него едва не засветился. «Вот что значит доверять льстивым улыбкам! Вот что значит потерять бдительность», — думал Перчиков.

 Он собрался уже сорвать штанину, но тут ему в голову пришла такая мысль, что он подпрыгнул от удовольствия, засмеялся и бросился к себе в каюту. «Вот так Перчиков! Вот это Перчиков! — нахваливал он сам себя. — Ну, держись, Бурун, я проучу тебя, боцман!» Перчиков открыл ящик стола и стал лихорадочно перебирать мотки магнитофонных плёнок. — Что ты ищешь? — спросил с верхней полки Солнышкин. — Эх, Солнышкин, ну и дело мы с тобой проделаем сегодня! Вот так дело! — засмеялся Перчиков, продолжая выкладывать на стол множество разных мотков. На них были десятки голосов и весёлых разговоров, которые Перчиков ухитрялся потихоньку записывать для собственного удовольствия. 

Стоило плёнкам завертеться, и с них в любую минуту мог захохотать знакомый матрос, крикнуть начальник, запищать штурманский сынишка. Наконец Перчиков вытащил какую-то плёнку и шлёпнул ею об стол. — Вот она! Ну, теперь держись, Бурун! Старый боцман спал за перегородкой и ничего не подозревал. Он видел уже десятый сон и выпускал тоненькие струйки храпа. Ему снились якоря, спасательные круги, штанина, которая болталась на антенне, и над всем этим кружились чайки. Вдруг чайки разлетелись. Боцман вскочил и схватился за голову. Где-то рядом раздался знакомый крик: «Ну-ка, где этот старый хрыч? Опять утащил у меня юбку на свои тряпки? Открывай каюту!» И в дверь постучали. Боцман побледнел. 

Он узнал бы этот стук из десяти тысяч стуков. Но никак не мог сообразить, откуда в Тихом океане, посреди Охотского моря, объявилась его старуха. Бурун нащупал ногами тапочки и побежал к двери. Сперва он приоткрыл её только немного и поглядел в щёлку одним глазом. Потом открыл дверь пошире и высунул голову. Старухи не было! — Фу-ты! — сказал боцман. — Вот так приснилось! Он вытер пот и снова забрался на койку. 

Но едва он задремал, как снова услышал самый настоящий стук и самый настоящий старухин голос закричал: «Что, прячешься? 

Ну погоди, я до тебя доберусь!» Сонный Бурун выскочил босиком в коридор, промчался из конца в конец. И вдруг остановился возле каюты Перчикова. Голос доносился оттуда. Боцман изо всей силы распахнул дверь и влетел в каюту. 

На койках давились от смеха Солнышкин и Перчиков. А на полу с магнитофонного диска продолжали слетать грозные старухины крики. Растерянный Бурун замигал глазами, надулся. Но потом почесал за ухом и зевнул: — Ладно, в расчёте! Спать ему уже не хотелось. Он даже сам стал посмеиваться над собой и над своей старухой. 

Но тут Солнышкин вскочил с койки с горящими глазами и шёпотом выпалил: — Слушайте, слушайте! А голос начальника пароходства есть? — А как же! — сказал Перчиков. — Да ещё какой! — Что я придумал! — произнёс Солнышкин. Он прикрыл дверь и стал говорить что-то такое, отчего Бурун и Перчиков громко прыснули, приговаривая: — Вот это да! Вот это здорово! Выдающаяся мысль!