- "Поезд N 2, держа путь от станции Ю-во по Рыбинской железной дороге, потерпел крушение на сто первой версте от Петербурга. 

Первые три вагона и паровоз разбиты вдребезги. Поездная прислуга и пассажиры выкинуты на полотно. Есть убитые и раненые. Потери еще не выяснены. Пострадавших подобрал встречный поезд и привез в Петербург..." Я сидела за утренним чаем в то время, как тетя Нелли, нарядная и красивая, по своему обыкновению, в своем розовом капоте, читала эту выдержку из сегодняшней газеты Матильде Францевне, разливавшей чай. 

Трах! Дзинь! Дзинь! Дзинь! И чашка с горячим чаем выскользнула из моих дрожащих рук и со звоном упала на пол. Поезд N 2, рыбинский поезд, на котором приехала я и на котором служил мой взрослый друг Никифор Матвеевич! О, какой ужас! Какой ужас!.. Я вскочила не помня себя, вся залитая горячим чаем, с обваренными руками, и, трясясь, говорила, вне себя от ужаса: - Тетя Нелли! Это он! Он погиб, непременно погиб! - Кто он? Что с тобою? 

И как ты смела разбить чашку... Ужасная разиня! - рассердилась на меня тетя. - Кто погиб? Говори же толком. - Нюрин папа погиб... Это его поезд сошел с рельсов... Никифор Матвеевич... Ах, пустите меня к ним, пустите, ради Бога! И сама не помня себя и не понимая, что делается со мною, я бросилась к двери со всех ног. Сильная рука удержала меня за плечо. - Но ты с ума сошла, глупая девчонка! - услышала я за собою резкий голос тети и, обернувшись, увидела перед собой ее сердитое лицо. - Куда ты бежишь? Что тебе надо? - Ах, пустите меня к ним! 

Пустите, ради Бога, - рыдала я, отбиваясь от державших меня рук. - Ради Бога, пустите к ним!.. Он ранен, убит!.. Я хочу быть около Нюрочки... Я хочу помочь ей ухаживать за ее больным папой. Он был так добр ко мне, когда я ехала сюда после смерти мамы!

 Пустите меня теперь к нему... к Нюре... Прошу вас! Умоляю! - Перестань дурачиться! - прикрикнула на меня тетя Нелли. - Сейчас же приведи себя в порядок, перемени фартук - этот весь залит чаем - и ступай в гимназию! Я схватилась за голову... В первый раз в жизни я почувствовала прилив страшной злобы. Я ожесточилась разом, как затравленный зверек. 

Мне казалось таким жестоким не пустить меня к ним. Все мое сердце обливалось кровью при одной мысли о том, что у моих друзей горе и что я не могу быть с ними! - Ну, хорошо же! - прошептала я, до боли стискивая руки, так что пальцы мои захрустели. - Вы не хотите отпустить меня - и не надо! И, закрыв лицо руками, я выбежала из столовой. 

Пока Дуняша переодевала меня, мысли мои так и работали в голове, так и кружились. Что делать? Как поступить? Как повидать Нюру и моего бедного взрослого друга, ее отца? Если написать ей - письмо идет долго, и Бог знает когда я получу ответ. Через сутки только! А что может случиться за целые сутки!.. Боже мой, Боже мой!..

 Дождаться, когда дядя вернется со службы, и упросить его свести меня к моим друзьям! Но ведь дядя иногда прямо со службы отправляется в клуб обедать и Бог знает как поздно возвращается в таких случаях домой, заигрываясь в свои любимые шахматы до первого часа. Нет, и это не идет. Надо другое... 

И вдруг... неожиданная мысль разом как бы осветила мою голову. Я убегу! Да-да! Я убегу сегодня из гимназии. Но для этого придется сделать какую-нибудь шалость или выкинуть какую-нибудь проделку, за которую бы меня наказали, оставив в гимназии на неурочное время. А когда все разойдутся, я отбуду срок наказания и, вместо того чтобы идти домой, отправлюсь к Нюре. Наверно, Бавария не придет за мною, а если придет, то не найдет меня уже больше. 

Я буду - тю-тю! - уже в дороге... И вдруг вся моя выдумка показалась мне такой простой и легковыполнимой, что я просияла. Всю дорогу от дома до гимназии я все соображала, как и чем бы лучше заслужить наказание. 

Первый урок был французский, но француженку, веселую, добрую и ласковую девушку, мы никогда не решились бы огорчить. Второй урок - Яковлев. Но что бы я ни сделала на этом уроке, добрый Василий Васильевич все спустит мне с рук, так как в памяти его надолго остался мой благородный, по его мнению, поступок, когда я, единственная из всего класса, блестяще ответила "Демьянову уху", в то время как другие... 

Но не стоит, однако, вспоминать старое... Третий урок - батюшки. Батюшка считался у нас самым взыскательным изо всех учителей, и каждый промах на его уроке наказывался особенно строго... Конечно, грешно будет с моей стороны перевирать священную историю, но что же делать, если иначе мне не заслужить наказания и не попасть к моим друзьям! Я так глубоко задумалась над решением этого вопроса, что не заметила, как мы подошли к знакомым дверям. - Ну, будьте умными хоть сегодня! - проговорила Матильда Францевна. Она ежедневно говорила одну и ту же фразу, когда при помощи гимназического сторожа Иваныча мы с Жюли снимали бурнусы и калоши. Потом Бавария и ее клетчатая накидка и клетчатый бант на шляпе исчезли за дверью, а мы с Жюли, крепко обнявшись (мы никогда не ходили теперь иначе), побежали в класс. 

- Что ты такая бледная, Леночка? - заботливо осведомилась у меня Жюли. - Бледная? Разве? - принимая самый беспечный вид, произнесла я. - Ну да, я понимаю тебя, - продолжала моя двоюродная сестрица, - тебе жаль бедного Никифора Матвеевича и Нюру, да? - Да, - отвечала я машинально, думая совершенно о другом. Урок французского языка и класс Василия Васильевича я просидела как на иголках. "Господи! Что-то будет? Что-то будет?" - мысленно твердила я. Но вот наступил урок закона Божия. Батюшка вошел в класс ровно через две минуты после звонка. Дежурная Соболева вышла на середину класса и прочла молитву перед ученьем.

 И вдруг, не успела Нина Соболева произнести последние слова молитвы: "...возросли мы Тебе, Создателю нашему, на славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу", - как дверь класса широко распахнулась и к нам вошла Анна Владимировна - начальница гимназии. - Здравствуйте, дети, - произнесла она, ласково кивая нам своею седой как лунь головою и широко улыбаясь молодым лицом. -

 Я пришла узнать, насколько вы подвинулись в законе Божием... Пожалуйста, батюшка, не обращайте на меня внимания и продолжайте урок, - почтительно обратилась она к священнику. - Мы вам, Анна Владимировна, сейчас хорошим ответом похвастаем, - улыбаясь, ответил отец Василий. - Иконина-вторая, - назвал он меня, - отвечайте, что вам задано на сегодня. Я поднялась со своего места. Ноги у меня двигались с трудом, точно свинцом налитые, а в голове так шумело, что в первую минуту я даже не могла понять, чего от меня требовали. - Что вам задано на сегодня? - снова повторил свой вопрос священник. 

Я отлично знала, что задано, и выучила отлично историю прекрасного Иосифа, которого злые братья продали в Египет в неволю, но язык не слушался меня. Я думала в эту минуту: "Что делать? Огорчить ли дурным ответом добрую Анну Владимировну и заслужить наказание?.. Наказание я заслужу - я знала наверно. (У нас всегда наказывали за незнание урока закона Божия, оставляли девочек на два-три лишние часа по окончании урока в гимназии.) Это мне даст возможность попасть к Нюре и ее папе, который, может быть, умирает в эту минуту... 

Или же лучше заслужить похвалу начальницы, доказать, что я "пай-девочка", "умница-разумница", но зато не повидаться с моими друзьями в такое тяжелое для них время! Нет! Нет! Никогда! Ни за что!" Я разом решила, что мне надо было делать. - Что вам задано на сегодня? - значительно уже строже произносит свой вопрос в третий раз батюшка.

 Я смотрю на него глупыми, ничего не выражающими глазами и молчу. Упорно молчу, точно воды в рот набрала. - История Иосифа! История Иосифа! - шепчет мне отчаянным шепотом Жюли с первой скамейки. - История Иосифа! - повторяю я ужасно глупо, как попугай. - Ну и расскажите мне, кто был Иосиф, - как бы не замечая моего странного ответа, говорит батюшка и глубже усаживается в кресле, приготовляясь к хорошему ответу. Я молчу... Ах, как это ужасно - стоять и молчать в то время, как языку так и хочется рассказать все то, что он знает, от слова до слова! Но я молчу... Молчу как истукан, как немая. - Кто был Иосиф? - совсем уже строго спрашивает теперь батюшка. Капельки пота выступают у меня на лбу. Щеки делаются сначала белыми, как бумага, потом красными, как кумач. - Иосиф... Иосиф... - лепечу я, захлебываясь, и делаю круглые глаза. - Иосиф был царь... - Царь? - удивляется батюшка. - Вот так удружила!

 А не сын ли царя? - прищурив на меня глаза, что означало у него высшую степень недовольства, спрашивает он снова. - Ну, сын царя! - отвечаю я бесшабашно. Японка даже на стуле привскочила. Надо сказать, что история с красной книжечкой давно объяснилась; Жюли откровенно призналась, что книжку унесла и сожгла она, и Зоя Ильинична снова засчитала меня прежней хорошей ученицей. Поэтому она очень удивилась, что хорошая ученица, знавшая всегда отлично уроки, отвечает, да еще таким тоном, какую-то чепуху. И батюшка удивлен, и начальница.

 Она даже в лице изменилась, покраснела немного и смотрит на меня такими грустными-грустными глазами. - Ну-с, что же сделал этот царь, или сын царя, по-вашему, Иосиф? - снова спрашивает батюшка и прищуривается сильнее. - Он продал братьев в неволю, - отвечаю я храбро, даже не сморгнув. Кто-то фыркает за моею спиною. 

Кто-то закашливается, стараясь удержать бешеный прилив хохота. Но батюшка остается спокойным, и если он сердится, то этого совсем не заметно на взгляд. - Как продал? - снова задает он вопрос. - Всех двенадцать продал разом? - Всех двенадцать разом! - вру я без запинки. Японке положительно делается дурно в эту минуту. - Иконина, опомнитесь! - кричит она не своим голосом и, налив себе воды из графина, выпивает весь стакан залпом. 

Класс не может сдерживаться больше. Девочки захлебываются от хохота, не будучи в силах удержаться. И вот весь этот шум покрывает тихий, но внушительный голос Анны Владимировны: - Иконина, стыдись! Я считала тебя хорошей, прилежной девочкой, а между тем оказывается, ты ничего не знаешь!.. Это возмутительно!.. Ты будешь наказана. 

Оставьте ее на три часа по окончании уроков, - обратившись к Японке, говорит начальница. Вся обливаясь потом, я иду и сажусь на свое место. - Бедная Леночка! Что сделалось с тобой! - сочувственно шепчет мне на ухо Жюли и крепко сжимает мои похолодевшие пальцы. Ни Жюли, ни другие, конечно, не догадываются, что я сама желала быть оставленной после уроков и что я вполне довольна. Пока все устраивается, как я хочу. 

Я скоро, скоро увижу вас, бедные, милые мои Никифор Матвеевич и Нюрочка.