| На каждом шагу Солнышкин поворачивал голову то влево, то вправо, потому что из каждого переулка то и дело раздавалось:
— Мирону Ивановичу привет!.. Привет, Мирон Иваныч!
А рота курсантов мореходной школы приветствовала его хором, будто старый Робинзон был сегодня именинником и одновременно командующим парадом.
Всё в городе после ливня было чисто, ярко и празднично. Пуговицы на кителе маленького сухонького Робинзона сверкали, как адмиральские ордена. Он переступал через лужи и весело помахивал всем рукой.
Вдруг из-за поворота кто-то закричал:
— Стойте! Стойте!
Робинзон и Солнышкин повернулись. По улице босиком шлёпал весь мокрый Васька-бич. Брюки у него были закатаны, в руках он держал раскисшие туфли, а с его чуба и длинного носа срывались громадные капли.
— Мирон Иваныч! — заныл Васька… — Мирон Иваныч, помоги. Надоела эта тунеядская жизнь…
— Неужто? — удивился Робинзон.
— Ей-ей, — заплакал Васька.
— Чем же тебе помочь?
— Дай мне хороший пароход!
— Так, так, — усмехнулся Робинзон, — ну, какой, например?
— Ну… — замялся Васька, — чтобы боцман подобрей, а компот побольше.
Васька забегал то с одной, то с другой стороны. Солнышкин смотрел на него с презрением.
— Ну что ж, с превеликим удовольствием, — улыбнулся Робинзон и пошёл с Солнышкиным дальше.
Васька зашлёпал босиком сзади.
Они прошли по набережной мимо чугунного забора, мимо громадного памятника, с пьедестала которого двадцатиметровый красноармеец в будёновке трубил победу Красной Армии на весь океан. Уже вдали поднялось важное океанское пароходство. И по улице, обгоняя друг друга, помчались на совещание капитаны, начальники и помощники начальников.
В это время из-за угла появился кто-то громадный и громогласно сказал:
— Батюшки! Вот это встреча! Мирон Иваныч! Солнышкин отшатнулся и увидел капитана, который был в два раза выше Робинзона. А фуражка на голове у него была такая, что налезла бы на голову двум капитанам вместе.
— Батюшки! — сказал капитан и стал трясти руку старому Робинзону.
— Евгений Дмитриевич, дорогой, так мы, кажется, вчера виделись, — улыбаясь, сказал Робинзон. — Даже точно виделись.
— Неужели? — удивился капитан. И тут состоялся разговор, от которого Солнышкин весь взмок, а чубчик у него застыл от волнения.
— Евгений Дмитрич, вы помните топчан в каюте старого Робинзона? — начал старый инспектор.
— Конечно. Как же, как же! Разве можно забыть? — воскликнул капитан и вскинул руки, сверкнув золотыми нашивками. Мужественное лицо его стало добрым и внимательным. — Да, да! Я ещё провалился тогда. И подзорную трубу помню. Я ведь в неё увидел мачты своего парохода! А помните, как я затыкал пальцем дырку от сучка в вашем потолке? Помните? — И он захохотал. — Я тогда чуть не проткнул крышу!
— Ах, Евгений Дмитрич, — сказал Робинзон, — конечно, помню. А сегодня на этом месте спал ещё один мореплаватель и смотрел в подзорную трубу на мачты вашего парохода…
И он показал глазами в сторону Солнышкина.
— Так где же он? — засуетился капитан и стал оглядываться вокруг себя, будто потерял иголку и никак не мог её найти. — А, вот он! Да какой красавец, прирождённый моряк! При-рож-дён-ный! Немедленно выписывайте направление на пароход.
— Но он ещё молод, — сказал Робинзон.
— Ничего, это я всё улажу. Жду, жду, — сказал громовым голосом моряк и побежал на совещание.
Это был капитан парохода «Даёшь!» — Евгений Дмитриевич Моряков.
— Ну вот, Солнышкин, вот и всё, — сказал маленький Робинзон и грустно подмигнул.
Через полчаса он выписал ему направление на судно и, когда Солнышкин уже собрался бежать, остановил его. Он достал из кармана маленький бронзовый компас и протянул Солнышкину.
— Возьми, — сказал Робинзон. — Мне его подарил один старый моряк. Он говорил, что, если у человека в жизни всё правильно, стрелка компаса показывает точно на север — так держать! Если же нет, то она начинает выписывать кренделя. Может быть, это сказка. У меня он всегда показывал на север, а жил-то я, наверное, не очень правильно. Но всё-таки возьми…
Потом он вытащил из кармана пятирублёвую бумажку, дал Солнышкину и весело сказал:
— Когда-нибудь рассчитаемся!
А ещё через минуту он с самым серьёзным выражением лица выдавал направление Ваське-бичу к самому доброму боцману.
|
